Чаепитие с Лимоном: «как у Путина» (3)

Окончание. Начало здесь и здесь

Забавно, что иные писатели – которые не пошли к Путину – на приглашение Лимонова откликнулись. Таких писателей, правда, немного, они в наличии в количестве одного человека: это, конечно, Прилепин. Нашлись и такие, которые не пошли ни туда, ни сюда: это поэт и репортер Дмитрий Быков. Он показал удивительное равноудаление и от Кремля и от бункера. Список курьезов будет неполным без упоминания моего случая: меня не звал на чай не один из будущих кандидатов в президенты, ни чекист, ни диссидент, и я пошел только туда, куда смог протыриться. Не то, чтоб хотелось подышать одним воздухом с великими, просто репортерский зуд дает о себе знать. Но если б позвали, то чего уж там – тем более приперся б. Но только на трезвую голову: выпив стакан, я часто не могу удержаться от шуток, которые кажутся добрыми и смешными – мне, по крайней мере.

…Встрепенувшись так, я спохватился и вот, даю тут вместо шуточек – куски из сказанного на встрече. В частности, Лимоновым:

– Всем наплевать [на проблемы писателей]. Писателей мало, меньше, чем шахтеров. И на забастовку они, наверно, не потянут.

По мне, так писатели могут бастовать сколько угодно – но кто это заметит? И без того страшно заходить в книжные магазины: там книги, кажется, так уже расплодились, хуже тараканов, что скоро посыплются на головы «ботаникам»… А люди все пишут и пишут, будь они неладны. Давно уж мы с поэтом Орловым придумали концепцию для его коллег: написал один хороший стих – и убить автора тут же. Какая забастовка при таком раскладе!

– Можно забастовать, – сказал кто-то в зале, несмотря на мои смятенные мысли. Но голос этот звучал довольно-таки неуверенно.

А потом Сенчин строгим голосом спросил:

– Способна литература раскачать общество?

– Сам я – яркий пример того, что способна! – угадайте, кто это сказал. – Мое имя вызывает высочайшую ярость.

– Но на общество эта литература мало воздействует. Вон сколько оппозиционеров, от Быкова до Сорокина, у них огромные тиражи, люди это читают – ну и что? Серьезную литературу превратили в развлечение. Не знаю, как во Франции, а у нас так литература перестала воздействовать на дела людей (или тела, сказано было неразборчиво, и я не расслышал. Я даже не помню, кто это сказал. – И.С.) На это последовал неплохой ответ:

– Я не считал никогда, что население поголовно должно быть умным и политически ангажированным. Никогда [на улицы] не выйдут миллионы людей! Некоторые ждут, когда выйдут миллионы, – но это – пагубное, глупое и дикое заблуждение. Арифметическое большинство всегда ошибается, сплошь и рядом. Это проверено. Так что нам не надо дичайших тиражей. Нам не нужен весь народ, нам нужно несколько десятков тысяч умных людей (я уверен, что повлиял на десятки тысяч), и они у нас есть: общество уже отвернулось от власти. То, что мы говорили, люди усвоили. Нет физической победы, но моральная победа уже есть.

Лимонов увлекся и немного изменил концепцию, решив уж умным меньшинством себя не ограничивать:

– Я вот с карандашом в руке сидел и прикидывал: кто сегодня в нашей стране находится в оппозиции? Это – основные силы общества! В оппозицию можно включить и простой народ. И богатых – несмотря на то, что они встают, когда входит Путин: они должны ненавидеть эту власть, которая держит их в напряжении. И бедных – монетизацией льгот им залезли в карман… Стало постыдно быть до такой степени у власти. Человек выдает себя, как лох, если он за власть – он опасный тупой дурак!

– А вот когда бьют, то с каждым разом все меньше людей приходит на акции, – мрачно заметил кто-то из публики. Скорей всего, это был писатель: вон какой у него цепкий взгляд, как он сразу ухватывает самое главное!

– В один прекрасный день у нас получится! Если бы власть так не думала, она спокойно сидела бы дома и даже милиция бы нас не тревожила. Она боится!

Тут и я влез с вопросом:

– Эдуард, это все временные трудности, – а вы лучше расскажите, как вы будете из Кремля руководить страной и кого возьмете на работу.

– Людей разумных и сильных вокруг немало. Вы можете сказать, что ухожу от ответа, но я не ухожу. Просто прежде чем делить шкуру неубитого медведя, надо его убить.

– Но надо понять, нужна ли нам его шкура?

– Оттепель в России будет, но, вероятней всего, без Медведева. Мы хотим оттепели и даже потопа хотим. Нам нужна другая Россия, а не та, что мы имеем…

После спросили про церковь.

– Если бы я был моложе, то я бы организовал в ней раскол!

И далее:

– С каким бы режимом вы сравнили наш теперешний режим?

– Сравнить не с чем. Наша власть основана на насилии и на лжи. Эмоциям я предавался в 93-м и чуть позже, а потом эмоции ушли. Когда чекисты [в Гражданскую] шли расстреливать, у них была мощная моральная база: диктатура большинства. А то, что мы сейчас имеем, – это во имя чего и кого? За Родину, за Абрамовича? Чепуха. И они сами это понимают.

– Вот вы говорите, что морально они – банкроты. А физически они не банкроты. Они будут топить вас в крови. Пока не утонете. И вы это знаете.

– Ну и что? – ответил Лимонов. – Когда мы добьемся концентрации большинства на нашей стороне – то, безусловно, спорадическое насилие будет. Но оно не будет долговременным – никакой гражданской войны не будет! Нас где-то постреляют, в одном городе, в другом – а потом это прекратится. Потому что они убедятся в своей полной непродуктивности. Менты простые либо [перейдут к нам, либо] закроются в своих УВД…

– И за это время убьют Лимонова, – сурово спрогнозировал Прилепин. Писатель, он ведь пророк, а иначе на кой он?

– Ну и что? – не растерялся поставленный под удар классик. – Будете ко мне еще лучше относиться.

Тут я ожидал аплодисментов, но их, однако, не последовало. Наверно, фанаты Лимонова уже привыкли к тому, что он готов умереть за Родину. Что он не ездит с мигалкой и охраной. Конечно, трудно советовать нашим лидерам быть застреленными, как Улоф Пальме, я даже не вправе ставить им в пример Берлускони, которому дали по зубам неким импровизированным постмодернистским артмодерновым кастетом, – но все же такое простодушие больших начальников, не буду от вас скрывать, мне симпатично. И, столкнись я с ним, а оно со мной, со многим бы меня примирило… Да наверно, и многих?

– Ну, политиков у нас много – а кто будет писать книги? – это я продолжил наш с Лимоновым давний спор. Я всегда настаивал на том, что он должен бросить политику и чисто писать; он же вслед за Валентином Распутиным утверждал, что дело писателя – не романы сочинять, но спасать Отечество. Я же в политике усматривал только пиар Лимонова как автора, что его возмущало, конечно же.

– Без православия вообще делать нечего, – довольно угрюмо довел до нас свое мнение Михаил Тарковский.

– Ну, тут против православия никто не возражал, – утешил его Прилепин. А Есин – наверно продолжая лимоновскую тему неизбежности революции (не к ночи будь сказано), вспомнил 93-й год и выразил надежду, что новый «всплеск осадит всю пену нашей жизни».

– В это я верю, – сказал он, а дальше высказал мысль, весьма для этого собрания некорректную, а простую и честную:

– За 20 лет в литературе не был яркого явления, о котором говорили бы мы все.

– А мы тут? – резонно спросил кто-то.

– Ну, регионально – да, а произведений-властителей дум – нету, – бесстрашно уточнил Есин. – Так что дискуссия о царе и поэте бессмысленна…

Он как бы подвел итог дискуссии. И совершенно – вроде как – опроверг Лимонова. Как незадолго до этого Прилепин опроверг Путина. Лимонов не стал выяснять отношений, ну не для этого ж он, кандидат в цари, позвал писателей: где он и где они?! И откликнулся, натурально, на тему революции:

– 93-й год – это поучительно. Вдруг в течение дня все перевернулось. В начале дня (4 октября) мы с друзьями выходили из метро «Октябрьская», оглядываясь – где тут милиция? А потом вышли на улицу – и увидели огромное количество людей! Весь Крымский мост был залит людьми. Начались события – и, по моим подсчетам, за 4 часа изменили все. По истечении этих 4 часов мы ехали в автобусах от Белого Дома к Останкино – и милиционеры, прижимаясь к своим машинам, робко показывали двумя пальцами victory. Все уже было иное просто! Революция – это одновременно и чудо. Потому что военной победы дикой не было, ничего такого не было. Мы просто… прошли там, расшвыряв милицию (мы – это вся масса человеческая) и прошли к Белому Дому, и всё! Всё изменилось! Всем всё стало понятно, и милиционеры, которые служат власти, – и они поняли в том числе, что власть теперь иная.

Кто-то вставил свою реплику:

– Смоленская площадь с катающимися горящими покрышками, и ментовские каски, одну из которых я с огромным удовольствием поддал ногой, – это была атмосфера карнавала, праздника.

Лимонов продолжил с удовольствием, это, наверно одна из его любимых тем:

– Все Садовое, начиная с Крымского, было усеяно касками, фуражками, шапками, потому что как раз был переход с одной формы на другую: там валялись тысячи головных уборов. Драпали менты только так!

Все это понимали как прогноз: вот и теперь опять будет революция, и на это раз Лимонов, типа, не оплошает. Он дал последний лозунг:

– Мне надо помочь, поверить в то, что я делаю, – и у нас будет иная страна! Все знают, что так, как мы живем, – нельзя жить, невозможно, не нужно, вредно, в конце концов! – и закрыл дебаты:

– Все, я вас благодарю.

Раздались, как ни странно, аплодисменты – каких, насколько мне известно, на встрече писателей с другим кандидатом в президенты, Путиным, не было.

– Ну, я думаю, у нас живее, чем у Путина, получилось! – удовлетворенно сказал он.

Я, однако, возразил ему:

– Но вас никто не гладил по коленке из девушек!

– А просто не было лабрадора.

Однако шутки в сторону.

В ночь после этой встречи умер Егор Гайдар.

Рунет наполнился постами на тему.

Один я вам тут с чувством процитирую:

«А теперь просто почитайте, что писал Егор Тимурович Гайдар, внук двух детских писателей, о том, что приключается с государствами, где власть слишком настойчиво игнорирует человеческую природу и объективные законы экономики: «26-го февраля 1917 года практически никто в Петербурге не предполагал, что царский режим может рухнуть. Измениться – может, стать более либеральным – да, но чтобы рухнуть… В 1789 году, накануне взятия Бастилии, никто в Париже тоже не предполагал, что режим может рухнуть. Это было полной неожиданностью и для элиты, и для участников событий. Я думаю, что кто-то из вас хорошо помнит реалии утра 19 августа 1991-го года. Ваш покорный слуга совершенно не предполагал, что режим рухнет в течение следующих трех дней. Ничего в российской истории не давало оснований для подобного рода гипотез… Это действительно так происходит: в какой-то момент у авторитарного, не очень популярного режима вдруг не оказывается ни одного надежного полка. После этого он рушится, причем рушится стремительно…»

Как странно сходятся крайности.

Тут можно было б еще сопоставлять высказывания Проханова и Чубайса, которые чуть не рифму говорили про (либеральную) империю и вместе радовались завершению строительства Бурейской ГЭС – но уж и так многое ясно… Информации к размышлению не сказать, чтоб не хватало.

На выходе с мероприятия я осознал, что нахожусь все ж в книжном магазине как-никак, а не, как обычно, в кабаке – и засуетился. Я вспомнил, что мне все недосуг купить две модные книжки, про которые столько разговору: новый Пелевин и несожженный сыном писателя Набоков. Я обе и ухватил, но Пелевина брать не стал, потому что он не влезал в карман тулупа: в самом деле, не тащить же мне этот кирпич по морозу голыми руками. (Пелевина я-таки закупил позже, и кинулся читать, и одолел 80 страниц, усилием воли – но в итоге, к своему удивлению, так заскучал, что закинул покупку под диван; это первый пелевинский труд, который я не смог дочесть до конца! Видно, это знаменует некий новый этап в его творчестве. Виктор вырос и, кажется, поднялся до уровня взрослого классика Акунина, овладел его имперским большим стилем; вот кому бывший Чхартишвили передаст теперь эстафету.) Взял я одного только Набокова, «Лауру», и быстро ее прочел после дома. Я, кстати, был рад, что книжку напечатали, а не сожгли, как о том невнятно просил писатель. Но по прочтении ее обнаружил, что поздний Лимонов пишет куда лучше позднего Набокова! Как это ни странно, как ни удивительно. Конечно, я снова подумал о том, что хорошо бы Эдуарду Вениаминычу бросить политику и посвятить себя целиком изящной словесности, сделать над собой такое усилие. Но сегодня ж не начало XIX века, когда всех писателей можно было собрать в Каминном зале ЦДЛ и они б друг друга даже не передушили, и всякая новая книжка не то что даже горячо обсуждалась, а и просто читалась. Теперь, когда за-ради книг вырублены леса половины планеты, а читатели размножились, как тараканы, писатель – песчинка в книжных барханах. И как ему кинуться в читательский глаз, если он не в ТВ и не в центре скандала и если он – не юная красавица, морально неустойчивая? В этом контексте просто язык не поворачивается давать Лимонову свои простодушные советы – типа удалиться в провинцию и выращивать там капусту. Капуста, она может служить инструментом пиара, только если ее приложить к экс-императору…

О tempora… как там дальше? Забыл совершенно. Что вы хотите – мертвый язык. А сегодня, на фоне теперешней культур-мультур, так и мертвее всех мертвых.